– Я сообщу об этом в газетах. Линдберг узнает о моем предложении!
В лифте Элиот заметил:
– Линди, наверно, уже знает об этом. Поэтому к нему едут Айри и Уилсон. Он хочет с ними посоветоваться.
– Ты всерьез относишься к словам Капоне?
– Сегодня утром его предложение обсуждали президент, Гувер и его кабинет.
– Боже.
– Генеральный атторней предложил выяснить, нужно ли будет передавать предложение Капоне на рассмотрение федерального окружного апелляционного суда.
– Ради Бога, Элиот. Капоне просто отчаянно пытается любым путем вырваться из тюрьмы...
– Правильно. Но насколько он отчаялся?
– Что ты имеешь в виду?
– Не настолько ли, что самому организовать это похищение, чтобы потом «раскрыть» его и заслужить себе свободу?
Лифт остановился.
– А ты как думаешь, Элиот?
– Я думаю, от Капоне можно ожидать все что угодно, – ответил он.
Глава 3
Дорога в имение Линдберга носила название Федербед Лейн
Высокий, сухопарый, однако не производящий впечатления худого, с прилизанными сзади редеющими темными волосами, Уэйтли был дворецким, а не водителем полковника Линдберга, и, судя по всему, презирал эту обязанность. Я попытался завести с ним разговор, но он холодно игнорировал все мои попытки. Тогда я замолчал, прислонился плечом к дверце коричневого «франклин-седана» и задремал.
Мне хотелось спать. Почти всю ночь я провел на ногах, переходя из вагона для курящих в вагон-ресторан и обратно, и выпил немножко больше, чем требуется для хорошего сна. Чикагское полицейское управление соблаговолило приобрести для меня билет на самое дешевое место в поезде – впрочем, я был счастлив уже тем, что еду не в багажном вагоне, – и я лишь урывками спал на верхней полке пульмановского плацкартного вагона.
Хотя причина плохого сна состояла не в месте, на котором я спал, а во мне самом. Я волновался. Я никогда прежде не выезжал на Восток и не встречался с такими знаменитостями, как полковник Чарльз Август Линдберг, если не считать Аля Капоне, с которым, по большому счету, я тоже никогда не встречался. К тому же Линдберг был одним из немногих людей на этой бесславной планете, которыми искренне восхищался и которых уважал даже такой неисправимый чикагский циник, как ваш покорный слуга.